Козлов В.В. О книге Гурулева А.С. Остановиться и оглянуться...

Встречи неизбежные

После ухода от нас Валентина Григорьевича Распутинап оявляются воспоминания о нём, первые книги, публикации в журналах, этот поток будет шириться, и те, кто знал Распутина и кто не был с ним знаком, но читал его книги, ещё долго будут осмысливать и его жизненный путь, и его творческое наследие, пока личность его не обретёт правдивые и законченные черты, а его литературное наследие – академическую завершённость в собрании сочинений, писем и многого того, что будет найдено и опубликовано будущими исследователями.

Параллельно этому потоку и в нём самом рождаются и легенды, что в общем-то естественно: всякая выдающаяся личность обрастает со временем , как океанский лайнер ракушками, - событиями, чертами характера, фактами, которых не было на самом деле. На  проходившем в этом году в Иркутске совещании молодых писателей литератор Платон Беседин сообщил публике, что «Валентин Распутин был коммунистом, но это не помешало ему полгода прожить у Солженицына в Москве». Другая дама говорила о мрачном характере и Распутина и его прозы. Древний философ: «Платон мне друг, но истина дороже», имел в виду, конечно же, другого Платона.

Распутин никогда не был коммунистом и у Солженицына на даче гостил более скромный срок, а то что он был приветливым, открытым, и даже весёлым человеком, знают те, кто жил с ним рядом, общался с ним , а не пользовался слухами и домыслами.

 Воспоминания Альберта Гурулёва посвящены обыденной, бытовой стороне: каким был Валентин Распутин в близком кругу, в товариществе, а если быть более точным, – каким видел его Альберт Семёнович. И это личное наиболее ценно ещё и потому, что Альберт Гурулёв, может быть, последний и единственный близкий друг Валентина Распутина. Они дружили со студенческой юности, а если эта дружба длилась многие десятилетия, значит, ей сопутствовало обоюдное тяготение.

Альберт Гурулёв немногословен, сдержан, он сосредоточен на, казалось бы, незначительных эпизодах, но расширяющих распутинский характер. Даже для тех, кто общался с Валентином Григорьевичем, многое будет внове. Народный и писательский язык тяготеют к пословице и поговорке. Автор избежал публицистичности, гневных обличений перестроечных лет, его опора – в народной и природной основе русского слова, он один из последних носителей народного языка в литературе. Ёмко выразил своеобразие его прозы писатель Станислав Китайский: «Альберт Семёнович Гурулёв – писатель с пронзительно тонким мировосприятием, владеющий искусством точной поэтической передачи своих чувств простыми, привычными словами и не простыми. Это не ремесло, это – искусство». Слова эти относятся не только к художественной прозе, но и к настоящим воспоминаниям.

В названиях разделов, которые автор называет уменьшительно главками, намечены главные и болевые скрепы судьбы: «Военная кафедра», «Молодёжка», «Тёмная история», «Русское устье», «Маруся», «Света, Светлана Ивановна, жена Валентина».

Альберт Гурулёв не обходит стороной и творчество, размышляет, делает краткие и точные оценки, но только два раза приводит отрывки из рассказов Валентина Распутина. Нередко у некоторых авторов воспоминаний цитируемые тексты едва ли не перевешивают свои собственные.

«Остановиться… и оглянуться» – честная книга, автор не стремится выглядеть на фоне классика, он говорит о себе нелестные слова. О Валентине Григорьевиче, о Валентине, о Вале, так в зависимости от ситуации он его называет, он говорит сдержанно, но ему веришь безусловно. Он почти не касается творчества Распутина и оценок собственного творчества, только в одном месте пишет, что после публикации очерка «Русское устье» в журнале «Сибирь» «тогдашний редактор сказал, что Валентин Григорьевич отозвался о нём так: «Это, быть может, лучшее, что опубликовал журнал за год» (мне же Валентин ничего не говорил)». Мы знаем очерк «Русское устье», написанный Валентином Распутиным. Альберт Гурулёв написал очерк раньше, но не это важно: очерки, перекликаясь, не повторяют, а дополняют друг друга. Авторы размышляют о русском пути, о его таинственности, суровости и восхитительной яркости.

Мягкость интонации, точная тональность языка подчёркивают душевную негаснущую память об университетском кореше, о товарище по таёжным походам и неблизким путешествиям, соратнике по русскому деланию.

Эта книга не только о Валентине Григорьевиче Распутине, она объёмнее, шире, чем просто описание встреч с ним.

«Зачем я здесь вспоминаю обо всём этом? Да только для того, чтобы показать, как сверх ответственно относился Валентин к каждому написанному им слову, как работал, как жил работой. И для того, чтобы ещё раз вспомнить известное: большой художник, большой талант – это дар Божий и большой труд.

По-иному не бывает».

Василий Козлов

***

Аннотация к книге Альберта Гурулёва «Остановиться и…оглянуться»…

Книга воспоминаний Альберта Гурулёва «Остановиться и… оглянуться» охватывает более шестидесяти лет дружбы с Валентином Распутиным. Автор открывает читателю, можно сказать, неизвестные страницы из жизни знаменитого писателя.

Предваряет книгу вступление Василия Козлова «Встречи неизбежные», в котором он пишет: «Воспоминания Альберта Гурулёва посвящены обыденной, бытовой стороне: каким был Валентин Распутин в близком кругу, в товариществе, а если быть более точным, каким видел его Альберт Семёнович. И это личное наиболее ценно ещё и потому, что Альберт Гурулёв, может быть, последний и единственный близкий друг Валентина Распутина. Они дружили со студенческой юности, а если эта дружба длилась многие десятилетия, значит, ей сопутствовало обоюдное тяготение».

Книга вышла в свет  в год восьмидесятилетия со дня рождения Валентина Григорьевича Распутина и будет интересна широкому кругу читателей.

 

АЛЬБЕРТ ГУРУЛЁВ. Остановиться и …оглянуться. Воспоминания о Распутине.

(Отрывки из книги)

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Я никогда не думал, что буду писать о Валентине. Ну, во-первых, я не чувствовал такой потребности: чего писать, если вот он, живой и свойский, рядом, на худой конец – в телефонной доступности. Писать о Валентине Григорьевиче Распутине, о его творчестве – удел высоколобых литературоведов и критиков, к коим себя не причисляю, а житейские дела интересны вроде бы лишь для обывателя.

У нас была возрастная разница чуть ли не в два с половиной года в мою пользу, и по житейской логике я не должен бы о нём писать. Но произошло то, что произошло, и теперь чувствую, что надо рассказать и о бытовых мелочах, среди которых выпестовывалась суть большого писателя. Вспомнить, если удастся, и мысленно пройти путь шестидесятилетней дружбы от встречи в 54-м году прошлого века в студенческом общежитии Иркутского университета до расставания – и, как оказалось, навсегда – перед его отъездом в Москву на зимовку и лечение в первых числах октября 14-го года века нашего.

Он заглянул ко мне домой после двухнедельного нахождения в областной больнице. Мы допрежь разговаривали по телефону, был он бодр голосом, говорил, что всё у него терпимо, его лечат, и неплохо, но однажды, перед самой выпиской, сказал, что обнаружилось ещё одно заболевание.

– Чего ещё тебе доктора навесили? – спросил я, не почувствовав в словах Валентина беспокойства.

– Да не по телефону… В Москву мне надо. Там уже с больницей договорились.

И это не особо взволновало. Валя давно уже зимы проводил в Москве, лечился в тамошних стационарах, и поездка на зимнюю квартиру и предстоящее лечение не выглядели чем-то тревожным.

Валя вообще-то был по-сибирски – вот уже точно-то – немногословен, а о болезнях и вовсе не любил говорить, и я оставил всякие вопросы. Не спешил заводить этот разговор, и когда он заглянул ко мне домой попрощаться перед своим отъездом.

Всё было как обычно. Мы даже очередной раз вспомнили и поулыбались славному и забавному отношению к недомоганию одного писателя из дальнего Зарубежья, приезжавшего лет пятнадцать – двадцать назад к Валентину в гости. На вопрос «Как здоровье?» гость ответил очень оптимистично:

– Кое-что лечить приходится, и серьёзно лечить, но и для новых болезней есть ещё много места.

Эти слова как-то очень пришлись по душе и даже скрашивали те моменты, когда привязывалась очередная возрастная или случайная «комуха».

И вот теперь вечер… Он только сегодня выписался из больницы и уже завтра самым ранним рейсом улетал в Москву. Вспоминаю: эта поспешность не взволновала, была вполне оправданна. Дело в том, что проходящий в Иркутске литературный праздник «Сияние России» – детище Валентина – закончился, и приглашённые им гости-писатели этим же рейсом возвращались в Москву.

За небольшим застольем он объявил, что больше зимовать в Москве не будет: хватить мотаться туда-сюда. Да и к тому же в Сибири зимы переносятся легче: здесь и солнца много, и небо голубее, и вода привычная. Слова эти я слышал уже не единожды и всё ждал, когда же они исполнятся. Московские зимы мне всегда казались излишне слякотными – бывающему в столице лишь наездами, мне, быть может, просто не везло, – с низким непроглядным небом, с вялым рассветом и тусклым коротким днём, торопливо переползающим в сумерки. Москва – это, конечно, ярый котёл судеб, но по-настоящему состоявшемуся писателю из провинции – пример тому Астафьев, Белов, Лихоносов – она вряд ли нужна, да и начинающему писателю тоже, но по другой причине: нет больше могучих писательских союзов, нет знаменитых книжных издательств, всё схарчило, всё переварило московское денежное нутро.

Теперь-то, подумалось, Валя оставит Москву. Вот только подлечится…

Но всё-таки эта встреча-расставание насторожила некоторой необычностью. Уже в дверях Валя как-то неловко приобнял меня и, тяжело ступая, не оглядываясь, молча пошёл вниз по лестнице.

Выросшие в жёсткие, малоулыбчивые времена, мы стеснялись каких-либо внешних проявлений мужской приязни. Крепко пожать руку, понимающе посмотреть в глаза, подтолкнуть, выразив свою радость – другое дело. А вот обнимки… Мы не умели этого делать. И заныла душа, в неясной, но ощутимой тревоге глядя Вале вслед…

Так случилось, так судьба распорядилась, одарив дружбой с Валентином на протяжении ровно шестидесяти лет. Впервые мы познакомились в общежитии университета по улице 25 Октября, улице, шибко отдававшей окраиной в то время: без асфальта и других излишеств вроде ночного освещения. Валентин жил в четырнадцатой комнате первого этажа с выходом в боковой коридор, а я в четвёртой. Общежитие имело общую кухню, умывальную комнату с холодной водой и собственную кочегарку. Остальные «удобства» – на улице, на горке, в дощатом домике. Общежитие было лучшее из всех четырёх, принадлежащих университету, и мы, студяги, прибывшие из посёлков и деревень, гордились его четырёхэтажностью и повышенным комфортом.

Потом мы в одно время оказались в составе редакции областной молодёжной газеты, вскорости ставшей клубом и кузницей начинающих авторов, со временем наковавшей добрую половину иркутской организации Союза писателей СССР. Кстати, в эти же времена в «Молодёжке» работал и Саня Вампилов. Позднее, если позволит провидение, я подробнее остановлюсь на «той» редакции, где творческая жизнь буквально била через окна и двери днём, нередко и ночью. Ну а потом, я повторюсь, немалая часть редакции ушла на вольные хлеба и поодиночке перетекла в писательский союз. Я назову лишь некоторые имена-фамилии: Александр Вампилов, Валентин Распутин, Евгений Суворов, Станислав Китайский, Владимир Жемчужников и аз грешный.

***

Для меня Валентинов Распутиных было два, хотя оба они умещались в одном человеке. И каждый из них жил своей отдельной жизнью, лишь изредка позволяя себе напоминать друг о друге. Первый – свой парень, склонный к шутке, розыгрышу. С которым хорошо сидеть у таёжного костра, добротно выпить, с которым хорошо путешествовать хоть по Тункинской долине, хоть на реку Индигирку, в Заполярье, к самому Ледовитому океану. И надёжный, как ядрёный листвень, когда нужна душевная, а то и материальная подпорка.

Ну а второй Распутин, Герой Социалистического Труда, награждённый двумя орденами Ленина и прочими орденами, лауреат Государственной и других премий, писатель мирового уровня, – находился где-то там, далеко, в Москвах, президиумах и делегациях Рядом с ним я забывал обо всех его регалиях.Иначе ни лёгкости, ни душевности, ни дружбы не получилось бы. А иногда и помнить надо бы. Был такой случай в довольно давние уже времена. Валя купил машину, «Жигули» хорошей модели, уступив просьбам жены Светланы, хотя долгое время упорно отбивался от покупки транспорта. В этом «чёрном» деле и я принимал участие своими прельстительными речами о том, что автомобиль – это свобода, это ветер путешествий, это близкая тайга, это, в конце концов, поездки за грибами. А тут надо сказать, что Валя очень любил грибную охоту, даже страстью это можно было назвать, и не принимал, по крайней мере для себя, ружейную забаву и был довольно равнодушен к рыбалке.

Я к тому времени имел уже «Жигули-копейку» и «солидный» водительский стаж в три года, и потому взялся помочь освоить вождение.

Гостил у нас тогда якутский писатель, круглолицый Иван Федосеев. Мы с Валей провожали его в аэропорт. Прибыли в порт, а тут оказалось – рейс задерживается. Чтобы с пользой скоротать несколько часов, решили поехать в предместье Рабочее, где был безлюдный пятачок, вполне пригодный для тренировки в управлении автомобилем. Решили – поехали.

Теперь почти все автомобилисты, и все они помнят свои первые часы за рулём братоубийственного снаряда, помнят огрехи вождения, когда путаются педали тормоза и газа, когда рычаг переключения передачи становится капризным, когда нужно смотреть, куда едешь, а не на чёртов рычаг. Так что рассказывать, какими словесами награждал их инструктор, не надо – все помнят. Помнил и я.

Вначале всё шло хорошо. Потом что-то не заладилось. И я, в лучших традициях знатоков словесности шахтёрского посёлка, где жил и набирался ума-разума во времена войны и в послевоенные годы, взялся «доступно» излагать ученику его ошибки и требовать немедленного их исправления.

Я совсем забыл про Ивана, затихшего на заднем сидении. А когда мы закончили тренировку и Валя вышел из машины размять уставшие от напряжения ноги, Иван Федосеев обнаружил себя.

– Ты почему так разговариваешь с самим Распутиным? Валентином Григорьевичем! Такой большой человек, лауреат!

Круглое лицо Ивана стало тёмно-красным, как вечернее солнце во время обложных таёжных пожаров.

Я не сразу и не очень глубоко воспринял тревожное возмущение Ивана, представителя хоть и северного народа, но насквозь пропитанного азиатской ментальностью, а чуть поразмыслив, попытался ему объяснить ситуацию.

– Ты, думаешь я не знаю, не чувствую кто есть Валентин Григорьевич? Знаю. И хорошо знаю. И мало того, горжусь его сутью и давней дружбой с ним. Но сейчас за рулём сидел не всемирный писатель, а начинающий шофёр. И один к другому не имеет никакого отношения. А мои слова второго качества спиши на мое плохое воспитание.

Иван кивнул головой вроде бы успокоено, но по выражению его раскосых глаз я понял, что наш северянин на этот счёт имеет своё, крепко промороженное, словно вечная мерзлота, понятие. И, странное дело, мне душевно понравилась воспитательная реплика Федосеева. И одновременно я несколько устыдился своей поселковой расхлябанности.

Тут надо сказать, что Валя, Валентин Григорьевич, родившийся и выросший в ангарской деревне, к которой до сих пор через тайгу нет нормальной дороги, не применял бранных слов, а если быть точным, то почти не применял, разве что в совсем крайних случаях. А может как раз потому, что дороги не было, там и сохранился дольше настоящий народный язык, образный и красочный. Это не то что иные деревни, «хапнувшие культурки» городских окраин, потерявшие языковую культуру предков и не приобретшие никакой другой, кроме унылой мочалы однообразного пережёвывания – к месту, а чаще и не к месту, по привычке, – языкового похабия.

Но из песни слова не выкинешь, слышал я из уст Григорьевича солёное слово. Однажды – точно. И сам себя спрашиваю: неужели за все шестьдесят лет доброго, близкого общения всего один раз? Покопался в памяти и ничего больше не вспомнил. Вот так, оказывается, можно все эти «перлы» хранить в прочном запаснике и извлекать их лишь при крайней нужде.

Собрались мы как-то с Валентином и Костей Житовым сбегать за ягодой. За брусникой. Кстати, сибирское слово «сбегать» никакого бега не предусматривает. Сбегать за ягодой означает в данном случае поездку на машине, а потом пеший ход по лесной тропе, а то и вовсе без тропы, ориентируясь больше по солнцу, да ещё по какому-то древнему, не объяснимому самому себе чувству.

Решили ехать в Качуг. Это наш любимый район с давних пор. Ну, во-первых, это родина Кости Житова, нашего неизменного попутчика в эти края. Во-вторых, это верховье великой реки Лены. Ну а в-третьих, и это самое главное, – край отзывчивых и щедрых душой людей, которых, однажды познакомившись, не теряешь уже из виду и радуешься любой встрече с ними. Таким был и остаётся для меня Валерий Алексеевич Попов.

Заехали хорошо, да и зашли хорошо: местные знатоки угодий определили нам маршрут, и мы удачно выбрели на брусничники. Год выдался не шибко урожайным, но чтобы сбить охотку и привезти домой, ягод вполне хватило. Мы набрали по добрых полведра, перекричались и потянулись к лесной проплешине, куда в оговоренное время должна придти машина. Машина пришла, мы с Валентином объявили себя, а Костя где-то приотстал.

Мы лениво покричали, шофёр посигналил, но Костя не откликался, хотя по недавней перекличке знали, что он где-то близко, на слуху. Покричали ещё раз, громче, настойчивее. Но в ответ тишина.

Костя – это Костя. Работящий газетчик с явным уклоном в торопливое репортёрство, книгочей и непоседа, говорун и смехач, познавший сиротство и детдом, мог – мы это знали – поставить личный ягодный успех выше общественного интереса. Заблудиться наш товарищ не мог: на таком коротком пути сделать это трудно; схарчить его даже самый непритязательный медведь не мог: кому нужен тощий газетчик, когда в осенней тайге полно и более диетической пищи. Скорее всего, Константин Яковлевич наткнулся у какой-нибудь старой замшелой валежины на рясную ягоду и по-бурундучьи затих, набивая ягодой из-за отсутствия защёчных мешков заплечный горбовик.

Мы с Валентином сдвоили наш ор, водитель вдавил ладонь в клаксон, и живая жизнь леса, думаю, впала в ступор, испытав незнаемое насилие. И только сердце товарища Житова осталось спокойным. И тут в наступившей тишине прозвучал одинокий голос Вали:

– Костя-я… – и дальше перестук калёных до внутреннего треска слов. Такого я прежде не слышал.

А через короткие секунды за деревьями послышалось тревожное хорканье, потом испуганно заметались ближние кусты, и в прогале появился живой и невредимый Константин Яковлевич, правда, в крайне непривычном смущении.

Ну а дальше ситуация развивалась для читателя, думаю, вполне предсказуемо: мужская короткая беседа во спасение Костиной души. Да и сердиться на Костю долго невозможно.

***

Самая хорошая похвала для сибирского индивидуума мужеска пола – «мужик». Если, как сказал классик, «человек – это звучит гордо», то для нашенского уха «мужик» звучит ещё весомее. «Мужчина» тоже, вроде, неплохое слово, хорошее даже слово, но рядом с «мужиком» сильно тускнеет и означает лишь половую принадлежность. «Джентльмен» означает человека мужского пола и, мало того, в высших проявлениях умственных, моральных и физических качеств, но тоже не то, какой-то набор благоприобретённых достоинств. А мужик – это почти необработанный самородок, годный для всякого дела. Дом построить, хлеб вырастить, детей поднять и воспитать, землю свою с оружием отстоять, бабу счастливой сделать – мужик. И мужик скорее себе пальцы отрубит, чем позволит предать мужское начало, к примеру покрасить ногти. И лишь серьга в мочке левого уха приемлема. Это гордый знак победы смертельно опасного лиха. Это не из сегодняшнего дня, это уже из прошлого.

Валя был мужиком. Даже во внешнем проявлении. Помню момент, когда Света – Светлана Ивановна, жена Валентина – стала недомогать и супруги решили скрепить союз церковным браком. Они сделали это спокойно, без ажиотажа, и однажды Валентин сказал мне, что они со Светой на днях обвенчались.

– А где обручальное кольцо? – спросил я, кивнув на его руки.

Валентин поднял руку, покрутил кисть перед глазами и бесцветно спросил:

– А ты представляешь нас с колечками?

Я обрадовался не столь вопросу, который нёс в себе одновременно и ответ, сколько вот этому «нас»: стало быть, и меня он числит по ряду мужиков. А это слышать от Валентина, человека крайне немногословного и неспособного к неискренности, хорошего настроения стоило.

Я перечитал вот эти только что написанные строчки и призадумался: а не представил ли я Валентина этаким противником символов – колечек, цепочек и прочего? Вроде бы нет, но… Просто не для всех она, она должна быть созвучна сути человека. Каждому своё. Нам – не надо.

Здесь ещё хочу добавить – хотя это вроде бы из другой песни – я никогда, подчёркиваю, никогда не видел Валентина в орденах, медалях и значках лауреата. А было бы на что посмотреть: весьма впечатляющий «иконостас». Но его ордена лежали в уютной тишине и никогда не являли себя миру.

И к одежде он тяготел самой простой, без малейшей вычурности, но добротной. Его довольно скоро после первых публикаций, сказавших миру о появлении таланта, стали включать в зарубежные поездки. В те времена яркой одеждой можно было разжиться лишь «за бугром», да втридорога – у так называемых фарцовщиков, скупавших шмотки у иностранцев. Ни одной яркой вещи из-за рубежа Валя не привёз – только практичную и удобную, без модных вскриков.

Когда наши поездки в лес-тайгу стали довольно регулярными, особенно осенями, когда ночи становятся длинными и холодными, когда, как ни крутись, а у костра становится не так уютно – с одной стороны печёт, а с другой холодным ветром спину сечёт, – озаботились мы покупкой телогреек. Инициатором был Валентин. А где взять? В магазинах покупать не хочется. Туда родной Легпром поставляет, поставлял конечно, телогрейки унылого вида, по известному в народе лекалу «на банный угол». А нам хотелось «телагу» пусть не от Армани, но чтобы она грела не только тело, но и душу.

Взялся за это дело наш беда и выручка Константин Яковлевич. В очередную поездку в Качуг Костя, человек непоседливый и инициативный, заглянул в местную пошивочную мастерскую и с детдомовской непосредственностью попросил сшить три телогрейки. Тут, конечно, сыграло имя Валентина, заказ был принят даже с гордостью, что именно к ним обратился знаменитый писатель, и был выполнен буквально назавтра. Я никогда не видел таких красивых телогреек. Аккуратные, прошитые с художественной выдумкой, с прорезными карманами, с красивыми кнопками вместо пуговиц. Годные не только для леса-поля, но и для городских улиц. Народ красоту оценил, и даже пришлось услышать совсем уж неожиданное:

– Это у вас из-за границы?

Не знаю, что говорили Валентин с Костей, а я неизменно отвечал:

– Мэйд ин Качуг!

Иные озадачивались названием государства, тревожили свою память: даже Гондурас знаем, Тринидад и Тобаго известны, а вот Качуг… Где это?

– В верховьях великой реки Лены. Посёлок такой.

В моем гараже до сих пор висит эта самая телогрейка. Крепко потрёпанная, но всё ещё умеющая хранить тепло. На люди в ней уже не выйдешь, можно только на паперть, милостыню просить. Но выбросить жалко, рука не поднимается. Память!

     *                 *                  *

Я не могу ощутить, что его нет. Видно, душа, защищаясь от пустоты, не хочет с этим соглашаться, не принимает реалий. Как же так, больше полувека был, а теперь нет? И голова поддерживает душу: не дай Бог проникнуться пустотой, бесприютностью в нынешней людской толчее, всё больше распадающейся на незалежные биологические образования. Не хочется восплакаться: «Господи, мы одиноки».

Дата публикации: 15.11.2018